Это как бумажка от мороженого. Мороженое вкусное, но когда его съели, нужно куда-то девать бумажку, выбросить её. Если рядом есть урна, хорошо бы бросить в урну. Правда, если урна не совсем-совсем рядом, а в пятидесяти метрах, да ещё и не в ту сторону, в которую человек идёт, он может полениться идти отдельно к урне только для того, чтобы выбросить бумажку от мороженого. Или урны вообще может рядом не быть (по разным причинам).

Тут можно попробовать положить бумажку в карман или в сумку. Правда, это не всегда получится. Во-первых, одежда может быть без карманов, или карманы заняты, а сумку человек не носит. Во-вторых, бумажка обычно липкая и пачкается. Можно её завернуть в салфетку, но салфетки может не быть при себе тоже. А можно просто полениться.

Короче говоря, чаще всего такая бумажка летит прямо тут же на землю (на тротуар, на газон, на клумбу). Долго лежит там, радуя глаз всем прохожим. Потом приходит дворник, сметает все такие бумажки, которые разные люди, евшие мороженое, успели набросать, и всё скопом выбрасывает.

Приходит утром человек к офису или там заводу, заканчивая доедать мороженое, бросает под окнами бумажку и идёт работать. Выходит, достаёт вторую порцию (тем временем как раз дворник подмёл и выбросил старую, утреннюю бумажку) и идёт домой. Там под дверью, заканчивая облизывать пальцы, тоже бросает бумажку, заходит в квартиру, садится на диван, смотрит телевизор, ну или сериал с торентов, или твитер читает, потом ложится спать. Может, сначала займётся любовью, а потом уже спать. Всё это время на улице возле подъезда тихо лежит бумажка от давно съеденного мороженого. Утром её уберёт дворник.

Скажи такому человеку, что нехорошо вот так вот мусор по улицам разбрасывать, — что услышишь в ответ? В лучшем случае жалобы, дескать, городские власти урн поставили недостаточное количество, не хватает для всех бумажек от всего мороженого, которые жители за день съедают. Была бы рядом свободная урна — бросал бы бумажку в неё с радостью. А так приходиться крутиться. Жить-то как-то надо.

Правда, в городе продаются такие большие специальные упаковки мороженого, ведёрки. Одной хватает сразу на пару десятков человек. Только всем приходится есть мороженое вместе, столпившись вокруг и зачёрпывая по очереди ложкой. Не так удобно, зато потом мусора меньше остаётся, одно только картонное ведёрко.

Но предложи человеку, который привык есть личное мороженое в одиночку, воспользоваться таким общественным ведёрком, сразу начнутся, в девяти случаях из десяти, возмущённые вздохи. Что вы, что вы! Это же неудобно! Это же антисанитария! Чтобы я рядом с каким-то потным дядей васей стоял и ел с ним из одной миски, куда он только что совал свою не единожды облизанную ложку? Нет уж, я лучше по старинке.

Да и из тех, кто вот так толпится у ведёрка, многие думают про себя: эх, мне бы денег подкопить! Смогу себе каждый день своё собственное мороженое покупать. Вот заживу-то, красота! И копят, и покупают. О том, куда бумажки потом девать, как правило, заранее не задумываются. Бросают куда попадя.

Урн бы, говорят, вокруг настроить. Чтобы идёшь — и урны, урны, урны. Ну а пока не сделают, буду прямо под ноги бросать мусор. Ведь урны для мусора, а не мусор для урн. Всё должно быть так, как человеку удобно. Удобно есть личное мороженое два раза в день — будьте добры, обеспечьте условия. Только через десять лет получится? Значит, десять лет буду под ноги бросать. Ведь мне так удобно, а ждать я не хочу.

В конце концов, не у себя же в квартире. Дома-то каждый сперва ведро для мусора приспособит, а потом уже будет туда бумажки да очистки всякие сгружать. Чтобы у себя дома мусор по углам разбрасывать, приговаривая: эх, жалко, что ведра нет, было бы, я б туда бросал, — такое ещё представить надо. А на улице, на улице что ж. Не моё — не жалко. Можно и среди навозных куч походить. Все бросают, и я буду, что я, рыжий, что ли.

Возле входа в больницу заканчивали кипеть страсти. Разъезжались журналисты, устремляясь за кортежем правозащитников, сопровождавших вызволенного из рук преступников юношу. Полицейские тоже уезжали, увозя с собой крепко закованными в кандалы похитителей: главного врача, небольшую группу его подчинённых и отца потерпевшего, который до последнего отказывался верить в реальность происходящего. Приближался рассвет.

Заседавшие днём присяжные единогласно признали обвиняемых виновными в похищении заведомо несовершеннолетнего, совершённом группой лиц по предварительному сговору, незаконном помещении лица в психиатрический стационар, подделке подписи, использовании заведомо подложного документа, а также врачей — в клятвопреступничестве, постановлении незаконного диагноза, незаконной медицинской практике и шарлатанстве, а отца — в ненадлежащем исполнении обязанностей по воспитанию несовершеннолетнего.

На третье утро стало известно, что император отказал осуждённым в помиловании. Ровно в полдень монарх, как того требовал закон, прибыл в зону временного содержания осуждённых, чтобы лично привести в исполнение смертные приговоры. Потребовавший реализации своего права на присутствие при исполнении приговора потерпевший, шестнадцатилетний подросток по имени Андрей, бросился императору в ноги и просил его о пощаде для своего отца.

На царственном лице в удивлении приподнялась бровь. «Уверены ли вы в том, чего просите? — спросил юношу император. — Ведь этот человек, чьи гены вы имеете несчастье нести в себе, причинил вам столько зла. По его указанию вся эта прочая мразь, — император кивнул в сторону осуждённых, — „лечила“ вас от „гомосексуализма“. И вы просите меня сохранить ему жизнь?» Гримаса боли и отчаяния исказила лицо молодого человека: «Да, ваше величество! Об этом только прошу вас! Каким бы отъявленным мерзавцем он не был, это всё же мой отец!» Император постоял немного в молчании. Позади его терпеливо ждала свита. «Ну что ж!»

И вседержитель объявил свою монаршью волю: заменить смертный приговор одному из преступников, — тому, от семени которого шестнадцать лет назад был зачат человек, столь много от него претерпевший за последние недели, — объявлением его персоной вне закона (что давало каждому гражданину право и почётную обязанность с применением любого насилия и любого оружия в любой момент стереть эту мерзость с лица всетерпеливо носившей его земли) с отложением этого приговора на двадцать четыре часа, в каковой срок осуждённому предлагалась возможность покинуть пределы государства и больше уже никогда в них не возвращаться. Сказав так, император грустно улыбнулся благодарившему его юноше и пошёл дальше к прочим осуждённым выполнять свою тяжёлую обязанность.

Заканчивалась посадка на самолёт. Подросток в последний раз стоял лицом к лицу со своим заклятым врагом, которого имел несчастную обязанность считать отцом. «Уходи, — сказал он через силу. — Уходи». Он развернулся и пошёл к выходу, незаметно стерев ползущую по щеке каплю. В его новой взрослой жизни не была места для детских слёз.

Товарищи иногда говорят, что я похож на Шелдона Купера из «Теории Большого взрыва». Может быть и так; однако есть по меньшей мере одно существенное различие: Шелдон разбирается в теории струн, а я — нет. Поэтому, когда мне под руку удачно подвернулась популярная книга Браяна Грина «Элегантная Вселенная: суперструны, скрытые размерности и поиски окончательной теории», я решил воспользоваться случаем и наверстать упущенное.

Теория безумно интересная, но по мере углубления в книгу в голову стали закрадываться неприятные мысли. Фундамент теории — постулирование существования нескольких дополнительных пространственных измерений, свёрнутых до планковской длины и потому необнаружимых. Однако ведь эта предпосылка означает не только невозможность непосредственно наблюдать квантовые струны или дополнительные измерения, но и невозможность доказать, что они не существуют! И стоило этой мысли прийти мне в голову, как через несколько страниц её высказывает автор: «К этому моменту вы должны были убедиться, что наша Вселенная может иметь дополнительные свёрнутые пространственные измерения; естественно, пока они остаются достаточно малыми, никто не сможет доказать, что они не существуют».

Здесь надо пояснить, что ситуация самым радикальным и принципиальным образом отличается от, скажем, истории исследования атомного строения материи. Действительно, когда древнегреческие учёные предполагали, что вещество состоит из мелких частиц, ещё не было способа убедиться в этом непосредственно. Однако потом появились необходимые инструменты, позволившие установить и доказать существование молекул, атомов и т. д. Но когда заходит речь о существовании объектов, меньших планковской длины, всё меняется: наблюдать их невозможно в принципе. Наблюдать объект — значит получить информацию о нём; но наименьший носитель информации сам имеет размер порядка планковской длины, а значит, не может быть использован для получения сведений об объектах меньшего масштаба. Планковская длина — граница наблюдаемости как таковой.

Значит, никак нельзя доказать, что струн или свёрнутых измерений не существует, мы просто не можем и никогда не сможем заглянуть за масштабы планковской длины и убедиться, что там пусто, нет никаких струн и тому подобного. Да, возможно, установить истинность теории струн удастся экспериментально по косвенным проявлениям более крупного масштаба. Однако опровергнуть теорию струн невозможно в принципе. А что это значит? Это значит, что теория струн не отвечает критерию фальсифицируемости (критерию Поппера), то есть является ненаучной.

Для сравнения, примерно так же является ненаучной гипотеза о существовании Бога (см. также: Агностицизм и Пари Паскаля). Ещё в детстве старший брат в порядке интеллектуальной игры демонстрировал мне невозможность опровержения существования Бога: я говорил, что люди полетели в космос и никакого Бога на небе не обнаружили; а брат возражал, хитро прищурившись: а может, Бог находится гораздо дальше, куда ещё не долетели? Сейчас-то я понимаю, что так можно возражать до бесконечности: долети человечество до соседней галактики — и то можно будет сказать, что Бог-то — ещё дальше, продолжайте поиски. Вот если Бога найдут — тогда станет доказано, что он существует. А пока его не нашли — не может быть доказано, что он не существует. На этом простом аргументе зиждется любая религия, и именно это выводит вопрос о существовании Бога за рамки науки и научности в целом.

Точно так же и струны: пока мы не доказали, что они есть, мы не можем доказать, что их нет. А значит, теория струн не может считаться или называться научной теорией. Это всего лишь вопрос веры. Грин пишет дальше: «Наша неспособность исследовать расстояния, меньшие одной миллиардной от одной миллиардной доли метра, допускает существование не только сверхмалых измерений, но и различных других фантастических возможностей, даже существование микроскопических цивилизаций, населённых крошечными зелёными человечками». В конце концов, почему бы и нет.